Septem
Серия «Septem» исследует глубины человеческой природы через призму семи смертных грехов. Выразительные визуальные интерпретации, вдохновлённые одновременно классическим наследием и современной эстетикой, побуждают зрителя к размышлению о вечных вопросах
Серия «Septem» стала не только художественным исследованием семи смертных грехов, но и интерактивным опытом, вовлекающим зрителя в процесс саморефлексии. Используя современные технологии и социальные сети, я создала пространство для открытого диалога о человеческих слабостях и внутренней борьбе. Каждый элемент работ служит напоминанием о том, что грехи не только пороки, но и неотъемлемая часть нашей природы.
В результате этот проект стал зеркалом общества, отражающим его страхи, желания и стремления. В этом контексте «Septem» предлагает зрителям возможность не только увидеть, но и понять себя, приглашая к более глубокому осмыслению своих собственных грехов и искушений.
Визуальная ось серии – череп – не экзотика и не эффектная деталь, а соучастник. Это портрет без лица, универсальный знак бренности и напоминание о неизбежности расплаты. Он напоминает о телесности и одновременно освобождает от неё – зеркало без отражения, в котором зритель может дорисовать себя.
Я соединяю устоявшиеся веками символы грехов с современными деталями, чтобы показать: семь смертных грехов – не музейная витрина; иконография пороков – это живой язык, на котором каждая эпоха снова и снова проговаривает одни и те же механики желания и меры.
В результате этот проект стал зеркалом общества, отражающим его страхи, желания и стремления. В этом контексте «Septem» предлагает зрителям возможность не только увидеть, но и понять себя, приглашая к более глубокому осмыслению своих собственных грехов и искушений.
Визуальная ось серии – череп – не экзотика и не эффектная деталь, а соучастник. Это портрет без лица, универсальный знак бренности и напоминание о неизбежности расплаты. Он напоминает о телесности и одновременно освобождает от неё – зеркало без отражения, в котором зритель может дорисовать себя.
Я соединяю устоявшиеся веками символы грехов с современными деталями, чтобы показать: семь смертных грехов – не музейная витрина; иконография пороков – это живой язык, на котором каждая эпоха снова и снова проговаривает одни и те же механики желания и меры.
Superbia e vanagloria
Гордыня и тщеславие
Гордыня в христианской традиции – всеобъемлющий и первичный грех: из мгновенной мысли о превосходстве над Богом или ближним вырастает множество духовных заблуждений. Возвышение себя не приближает к свету – оно обрывает связь и вводит в сумрак.
Моя работа обращается к сложившейся аллегории гордыни – женскому образу с зеркалом и павлином – и переводит её на современный визуальный язык. К каноническим атрибутам добавлены детали сегодняшнего дня: дорогие украшения с узнаваемыми логотипами, говорящие о статусе, и рамка социальной сети с нарастающими отметками одобрения. Эти знаки «видимости» и признания образуют витрину «Я», которую зритель мгновенно считывает и в которой так же мгновенно растворяется смысл.
Моя работа обращается к сложившейся аллегории гордыни – женскому образу с зеркалом и павлином – и переводит её на современный визуальный язык. К каноническим атрибутам добавлены детали сегодняшнего дня: дорогие украшения с узнаваемыми логотипами, говорящие о статусе, и рамка социальной сети с нарастающими отметками одобрения. Эти знаки «видимости» и признания образуют витрину «Я», которую зритель мгновенно считывает и в которой так же мгновенно растворяется смысл.
Символы
Корона здесь – символ самовосхваления: гордец словно водружает её на голову даже тогда, когда поводом для Superbia становится нарочитая аскеза. Инкрустированный бриллиантами крест превращается в эмблему подмены – от веры в Бога к культу собственного исключительного «Я». Закольцованная композиция павлиньих перьев подчёркивает эгоцентричность и замкнутость этого движения, придавая образу гипнотическую завершённость. Часы и череп возвращают перспективу времени: memento mori, напоминание о конечности любого земного сияния.В зеркале – «Вавилонская башня» Питера Брейгеля Старшего: образ древней дерзости и стремления достроить себя до небес: мы видим в отражении не лицо, а замысел безмерного возвышения. Этот взгляд в прошлое связывает эпохи, показывая, что механика гордыни неизменна, меняются лишь декорации.
Invidia
Зависть
Моя «Зависть» – попытка показать, что делает с человеком постоянная жизнь в витрине чужих достижений.
В осколках разбитого зеркала отражаются реальные зависти реальных людей. Человек будто теряет собственное «Я» и живет отражениями чужих жизней и маркеров чужого счастья.
Я предложила своим подписчикам в Instagram стать «соавторами» этой работы: объективизировать свои зависти и прислать мне их фотографии. Было собрано 55 фотографий, на которых запечатлены люди и предметы, вызывающие зависть у тех, кто их прислал. Эти изображения во время съёмки выводились на экран, установленный над композицией.
Символы
Змея, проползающая сквозь череп и выползающая изо рта – отсылка к фреске Джотто (роспись в капелле Скровеньи), но не дословное цитирование. Змея в современности – голос, ищущий ухо. Вместо того чтобы вернуть яд к источнику, она скользит по отражениям и множит слухи, пока они не находят нового носителя.Рамку композиции образует материал, внешне похожий на старую морщинистую кожу – зависть высушивает, вытягивает соки, старит взгляд. Череп в композиции охлаждает пыл желаний чужого: зависть не продляет жизнь и не приносит радости. Пока взгляд прикован к чужим благам, собственные тускнеют и ускользают незамеченными; время, которое могло бы стать благодарностью, тратится в бесплодном сравнении. Этот знак vanitas напоминает: стремление владеть чужим – тупиковая траектория, где вместо счастья ждут распад, утечка сил и утрата себя.
Ira
Гнев
В своей работе, посвященной греху Гнева, я предлагаю взглянуть на саму анатомию аффекта – не на триггеры, а на то, как гнев видит, дышит и прожигает. Отсюда – мой образ гнева как внутреннего пожара, который теряет адресата и пожирает носителя.
В моей интерпретации Гнева у него завязаны глаза: это не благородная повязка Фемиды, а аффективная слепота, когда жар затмевает взгляд. Сердце и кровеносные сосуды пылают, будто фитили: искра-триггер приходит извне, а огонь разрастается внутри, заставляя бурлить кровь.
Символы
Вокруг – ветви с острыми шипами, как символ, что гнев заставляет страдать не только того, на кого направлен, но и того, кто его носит.С шипов свисают капли крови – как цена, которую платит тело за мгновение правоты. Здесь эхо «Гнева» Брейгеля: у него горят города и небосвод, у меня пожар перенесен в кровеносную систему – миропожар становится микропожаром, а пейзаж – анатомией.
Повязка делает аффект безадресным, потому что стихия, которая набрала скорость, теряет зрение и разучивается различать меру. Именно это напряжение между сигналом и пожаром, между правом на аффект и его разрушительностью, я и фиксирую в образе: сердце как топка, сосуды как проводка, повязка как отменённый взгляд, шипы как цена.
Acedia
Уныние
В своей интерпретации греха уныния я, как и в случае с гневом, оставила за рамками причины и триггеры. Меня интересует не «почему» это случается, а «как оно ощущается изнутри» – вязкость, тишина, тяжесть, которая не толкает, а с готовностью обхватывает серой рукой и утягивает вниз.
Мое уныние тонет в мутной луже, и грязные лохмотья закручиваются в воронку, будто сама ткань привычек стягивает живое к донному илу. Я отталкивалась от образа, созданного Данте Алигьери в «Божественной комедии»: как и души унывавших на дне Стигийского болота, мой образ лежит на границе света и затхлого мрака.
Символы
Улитки – иконографический символ лени – медленно и неизбежно ползут по поверхности, почти сливаясь с лохмотьями, воплощая холодное, инертное движение, непреклонно тянущее вниз.Череп в композиции – не гротеск, а остановка дыхания: момент капитуляции перед тяжестью. Но всё же в этой тишине остаётся выбор – можно сдаться и утонуть в этой луже или сделать усилие и выбраться – самостоятельно или с посторонней помощью. Поэтому по углам кадра я оставила берег – он рядом, нужно только протянуть руку.
Этот образ не о безысходности, а о скрытом потенциале преодоления, о тонкой границе между капитуляцией и надеждой, которую каждый из нас может разглядеть – если решит смотреть.
Avaritia
Жадность
Я предлагаю снять с жадности рекламный глянец и посмотреть на ее анатомию.
В центре – череп, мemento mori, знак завершения любой биографии и момента расплаты. Он скалится золотыми зубами: богатство, вросшее в плоть, но уже ни к чему не пригодное. Полуистлевшие купюры складываются в сутулую фигуру Жадности – и тлеют, разлагаясь вместе со своим хозяином.
Символы
Я показываю бессмысленность скопидомства – ревностно скапливаемые, эти деньги вышли из употребления, лишились платежной силы и не обрели даже коллекционной ценности.По соседству – немодные золотые украшения, археология статуса: вчерашний блеск превратился в сегодняшнюю тяжесть. К горлу Жадности медленно ползет жаба как внутренний удушливый страж накопления.
Моя жадность сжимает в руках сморщенное, гнилое золотое яблоко. Это искушение, доведенное до абсурда: оболочка сияет, сердцевина трухлявая. Можно услышать отголоски и райского соблазна, и яблока раздора – но здесь оно уже не обещает ни знания, ни славы, только блестящую пустоту. Моя Avaritia смотрит на него и, кажется, начинает что-то осознавать.
Gula (e Ebreitas)
Чревоугодие (и пьянство)
В этой работе я обращаюсь к механике зависимости: как удовольствие, вина и контроль сплетаются в один непрерывный цикл.
В распахнутый рот моего чревоугодия словно из рога изобилия сыплются и льются любимые guilty pleasures, превращая голову в воронку бесконечного потребления. У Питера Брейгеля в гравюре, посвященной греху чревоугодия, есть образ ненасытной головы-мельницы, перерабатывающей всё съеденное в дым; у меня – рот-воронка, конвейер, который не знает слова «достаточно».
Символы
Под черепом – обратная сторона праздника. Две «ручки» препарата от ожирения сложены как кости в ванитас, рядом рассыпаны таблетки «на потом» – снять изжогу, похмелье, чувство вины.Черви между таблетками – мой вариант брейгелевского дыма: все излишества заканчиваются одинаково – земля переварит и нас, и наши удовольствия в гумус. Всю композицию обнимает сантиметровая лента: это и ласка, и удавка, и культ цифры, который обещает искупление измерением.
Как и в случае с грехом зависти, эта композиция создана при участии моих подписчиков – они присылали и привозили мне свои съедобные «слабости», которые заставляют их терять волю и предаваться излишествам.
Luxuria
Похоть
Моя интерпретация греха похоти и сладострастия на языке эвфемизмов как иллюстрация мысли, что у каждого человека сформирована своя «библиотека триггеров». Она складывается из среды, языка и повторений: на что нас учат смотреть, что нам запрещают видеть, реклама, клипы, шутки, школьные запреты, семейные нормы. Мозг обобщает и переносит: если прямой образ недоступен или запрещен, желание мигрирует на похожие по форме, фактуре и контексту предметы.
Именно к этой миграции желания – от прямого образа к намеку и обратно – обращается моя работа.
Символы
В центре – череп с ухмылкой, из которого наружу выплёскиваются фрукты и цветы. Это натюрморт из визуальных эвфемизмов, рифмующихся с телом по форме и фактуре, – напоминание, что практически любой предмет может стать эротическим стимулом, и можно очень удивиться, «заглянув в голову».В композиции соединяется эрос и тлен, моя история перекликается с «Садом земных наслаждений» Босха: пиршество образов, где наслаждение, вина и запрет живут одновременно.
На сайте Septem Photo можно ознакомиться с подробностями процесса создания каждого фото, узнать историю снимков и увидеть, как рождаются визуальные образы, стоящие за каждым проектом.